В статье рассматриваются особенности и содержание революционной эйфории и революционного насилия в России в период весны 1917 года. Данные показатели во многом составили реакцию российского общества на свершившиеся события и стали определяющими для дальнейшей истории 1917 года. Эмоциональная окраска российского общества накануне 1917 года заключала в себе различные показатели деструктивного начала, усугубляемые сложным политическим фоном и тяжёлым финансовым положением обычных людей. Для массовых настроений весны 1917 года были характерны завышенные ожидания и крайняя степень активности. Крах завышенных ожиданий от свершившихся перемен и активность масс в самых различных направлениях грозили тяжелым разочарованием, сопровождаемым актами немотивированного насилия. Объектами насилия выступали не только отдельные граждане, не принявшие новых перемен, но и приметы старого мира, символы свергнутого режима. Борьба с прошлым, поиск врагов и эмоциональная нестабильность людских масс приводили к погромам и грабежу. Более того, общественные настроения и поведенческие практики данного периода характеризовались явной амбивалентностью и дихотомией, проявлявшейся в тяге к разрушению и самоорганизации.
The article examines the features and content of revolutionary euphoria and revolutionary violence in Russia during the spring of 1917. These indicators largely formed the reaction of Russian society to the events that took place and became decisive for the further history of 1917. The emotional coloring of Russian society on the eve of 1917 contained various indicators of the destructive beginning, aggravated by the complex political background and heavy inancial situation of ordinary people. For the mass moods of the spring of 1917, high expectations and an extreme degree of activity were characteristic. The collapse of the inflated expectations of the changes that have taken place and the activity of the masses in various directions threatened with heavy disappointment, accompanied by acts of unmotivated violence. The objects of violence were not only individual citizens who did not accept new changes, but also signs of the old world, symbols of the overthrown regime. The struggle with the past, the search for enemies and the emotional instability of the masses led to disorder and robbery. Moreover, the public moods and behavioral practices of this period were characterized by obvious ambivalence and dichotomy, manifested in the craving for destruction and self-organization.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.