доктор филологических наук, профессор кафедры русского языка гуманитарного институту
Doctor of Science (Philology), Professor, Chair of Russian Language, Institute of Humanities
Цель статьи – выявить специфику мифологической идеи судьбы и ее выражение в понятиях и в значениях слов, вербализующих ее (на материале толковых и энциклопедических словарей) и в произведениях русской литературы XVIII–XIX вв.). В работе выявляется, что доминантой синонимического ряда, репрезентирующего идею судьбы, является лексема судьба. Анализ содержания данной номинации в значениях, смыслах и образах, представляющих ее в наивной картине мира русского человека, является предметом работы. На основе собранного материала автор показывает, что судьба в названный период, с одной стороны, мыслилась русским человеком как безличная, всемогущая, внешняя и чуждая человеку сила, а с другой стороны, как транслирующая ее волю определенная ипостась божества судьбы. Автор демонстрирует, что семантический компонент ‘фатальная неизбежность’ мог реализовываться в прагматической части значения определенного личного имени, входящего в лексико-семантическую группу «судьба», либо как сема ‘лишение‘, что свойственно для слов слепец, безумец, сидень, либо как сема ‘приобретение’, что свойственно для слов лунатик, ипохондрик, апоплектик, прихотник, ленивец (результат воздействия непреодолимой, непознанной силы, имеющей своего представителя или исполнителя, транслирующего ее волю). Далее автор выявляет вербализацию в общественном сознании русского человека изучаемого времени обыденных представлений о судьбе как о слепом счастливом случае, дарующем человеку благо, которые выражают веру в существование индивидуализированного божества судьбы, помогающего человеку и, возможно, базируются на древнейших представлениях русских о чуде. В целом анализ материала позволяет сделать автору вывод об этноспецифичности и амбивалентности идеи судьбы в русском общественном сознании XVIII – XIX вв.
The purpose of the article is to identify the specifics of the mythological idea of fate and its expression in the concept and in the meanings of words that verbalize it (based on the material of explanatory and encyclopedic dictionaries and in the works of Russian literature of the XVIII–XIX centuries). The paper reveals that the dominant of the synonymic series representing the idea of fate is the lexeme fate. The analysis of the content of this nomination in meanings and images, representing it in the naive picture of the world of the Russian person is the subject of the work. Based on the collected material, the author demonstrates the semantics of impersonal-fatalistic perception of the idea of fate both on the material of literary texts and in the content of definitions of certain personal nouns in the normative dictionaries of the XVIII-XIX centuries. The author demonstrates that the semantic component ‘fatal inevitability’ could be realized in the pragmatic part of the meaning of a certain personal name included in the lexical and semantic group ‘fate’, could be implemented in the value of a personal name or as component ‘deprivation‘ that is characteristic of lexemes a blind man, the madman, or as component ‘acquisition’, which is typical for the words sleepwalker, whimsical, sloth (the result of exposure to a compelling, unknown force, with his representative or executor, a her will). The author further shows the verbalization in the public consciousness of the Russian people of the time studied of everyday ideas about fate as a blind case that gives a person good, which express the belief in the existence of an individualized deity of fate that helps a person. This understanding of predestination is expressed in a number of contexts in the literature of the XVIII-XIX centuries, as well as in dictionary interpretations of such lexemes as happiness, lucky, happy, in the normative dictionaries of this time, perhaps they are based on the oldest Russian ideas about a miracle. In General, the analysis allows the author to conclude that the idea of fate is ethnospecific and ambivalent in the Russian public consciousness of the XVIII – XIX centuries.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.